Шурик присел на скамейку в парке. Солнце грело спину, а он ловил взгляды прохожих. Каждому, кто замедлял шаг, он начинал рассказывать. Историю свою — про Нину.
Она была не просто девушкой. Студентка политеха, комсомолка, активистка. И такая красивая, что дыхание перехватывало. Шурик встретил её осенью, на субботнике. Она раздавала инвентарь, смеялась, и листья кружились у её ног. Он тогда подошёл за граблями, а ушёл с мыслью о ней.
Потом были лекции в её институте, на которые он пробирался. Совместные походы в кино на «Чапаева». Споры о будущем страны за чаем в студенческой столовой. Она говорила страстно, глаза горели. Он слушал и понимал — это навсегда.
Однажды они гуляли ночью по набережной. Фонари отражались в воде, Нина читала Маяковского. Голос звенел, срывался на шепот. Шурик тогда не нашёл слов. Просто взял её руку, и она не отняла.
Рассказывая это, он смотрит куда-то мимо слушателей. Будто видит не серые дорожки парка, а ту самую набережную. Голос его то тихий, то оживлённый. Он подробно описывает её платье в горошек, смех, похожий на звон колокольчика, как она закусывала губу, конспектируя лекции.
История обрывается. Он не говорит, что случилось потом. Куда ушла Нина, почему он один на этой скамейке. Лишь разводит руками и тихо добавляет: «Вот такая любовь была». А потом, видя недоумение в глазах прохожего, вдруг улыбается. И начинает сначала — про студентку, комсомолку, просто красавицу. Будто в этом повторении — возможность снова всё прожить. Хотя бы на минуту.
Прохожие уходят, кто с улыбкой, кто с лёгкой грустью. Шурик остаётся. Ждёт следующего слушателя. Для него важно не дослушать историю до конца, а говорить о ней. Пока он рассказывает, Нина снова жива. Где-то здесь, в шелесте листьев, в солнечном зайчике на асфальте. В его негромких, настойчивых словах, которые он дарит незнакомцам, как единственное, что у него осталось.
